Одним апрельским днем в зале иезуитской церкви Джорджтаунского университета большая толпа собралась послушать врагов государства. Юридический факультет пригласил полдюжины информаторов и в числе прочих — знаменитого Даниэля Эллсберга. В 1971 году Эллсберг передал The New York Times копию секретных бумаг министерства обороны о войне во Вьетнаме, ставших впоследствии известными как «». За его спиной на возвышении полукругом сидят бывшие информаторы едва ли не всех других правительственных агентств, которым есть что скрывать: АНБ, ЦРУ, ФБР, министерства юстиции. Среди публики несколько профессоров, но по большей части — студенты. На стене позади них — фреска с изображением трех женских фигур, олицетворяющих веру, мораль и патриотизм.
Эдвард Сноуден на обложке майского номера журнала Vanity Fair, и именно об этом гудит толпа. Эллсберг цитирует опубликованные в журнале слова: «Существует черта, где наступает предел грубости, неравенству и бесчеловечности, которые может вынести человек. Я переступил эту черту». Эллсбергу нравится Сноуден, но он с ним не согласен. «Людям вообще свойственно так о себе думать: „Есть черта, которую я не переступлю“, — утверждает он. — Но я по опыту знаю, что большинство чиновников, моих коллег, конгрессменов, на самом деле так никогда и не сталкиваются с тем уровнем несправедливости, который заставит их переступить черту… Для этого нужно быть готовым к тому, что вас станут называть предателем».
Так называли почти всех, кого сегодня пригласили выступить в этом зале. Эллсберг много лет противостоял прокурорам, пока правительство прослушивало его телефон и проводило обыски в офисе его психиатра. В дом сидящего за ним Томаса Дрейка ворвались внезапно и чуть не отправили его самого в тюрьму за хранение засекреченных документов. Речь заходит еще об одном информаторе, Джоне Кириаку. Его сегодня нет, потому что он отбывает срок в федеральной тюрьме в Лоретто, штат Пенсильвания. Кириаку работал на ЦРУ и был одним из первых правительственных чиновников, публично заявивших, что на допросах в США до сих пор применяются пытки. В 2012 году он был осужден за то, что не для записи озвучил репортеру «Таймс» название секретной операции, и приговорен к 30 месяцев заключения. Его жена сейчас в аудитории, наблюдает за происходящим.
Адвокат Кириаку тоже здесь. Джесселин Радак, в черном платье и с вечно непослушными светлыми волосами, сидит в правой части сцены; микрофон закреплен на высоком голенище одного из ее черных кожаных сапог. Она здесь в качестве представителя Кириаку, но она помогает и Эдварду Сноудену с Томасом Дрейком. В свое время она и сама была информатором. Когда Радак спрашивают, что простые студенты могут сделать, чтобы помочь Кириаку и ему подобным, Радак прерывает эту сочувственную речь; ее адвокатскую жесткость немного смягчает легкий мэрилендский акцент. «Обратиться в Конгресс. Вот что действительно важно, — говорит она. — Попросите помиловать Джона, — ее тон смягчается, и она добавляет. — Он пробыл в тюрьме уже достаточно долго».
Когда заканчивается время, отведенное для вопросов и ответов, все выходят в коридор, где уже ждут еда и вино. Толпа редеет, и Радак меняет сапоги на пару розовых кроссовок New Balance. Она выхватывает из толпы участников дискуссии, чтобы сделать общую фотографию. Рэй Макговерн из ЦРУ, Колин Роули из ФБР, Дрейк из АНБ и сама Радак впервые собрались вместе с тех пор, как в октябре летали к Сноудену в Москву для своего рода съезда информаторов. «Кажется, я так и не получила ни одной фотографии», — говорит она, уводя МакГоверна от собеседника. Они находят кого-то, чтобы сделать снимок, и, стараясь попасть в кадр, встают вплотную друг к другу, как на школьной фотографии. Сноудена, конечно, не хватает.
На следующее утро Джесселин Радак рано приходит в свой офис на K Street. Она работает директором по государственной безопасности и правам человека в «Проекте о государственной ответственности», представляющем собой нечто вроде некоммерческого информационного центра для осведомителей. Ее программа направлена на информаторов, организовавших утечку секретных правительственных данных; это означает, что большая часть ее работы связана со слежкой и пытками.
Она здесь уже шесть лет, и ее кабинет выглядит совершенно обжитым. На столе — фотография мужа и трех детей и поздравительная открытка с двумя полями для галочек: «задай им жару» и «записать имена» (отмечены оба). В углу, рядом с трофейным веслом, которое она получила от Народного альянса штата Мэн за «вклад в дело правды», растет орхидея. Из-за секретности Радак нужно сразу два ноутбука для работы со Сноуденом: на одном установлен стандартный Windows, а на другом работает специальная система шифрования, которую она просит меня подробно не описывать. Нигде в офисе нет вай-фая; с ним слишком сложно обеспечить безопасность. «Я люблю шутить, что использую тактику наркоторговцев», — говорит она. Только одноразовые мобильные телефоны, только наличные, только личные встречи. «Ужасно неудобный способ работы для адвоката, но у нас нет выбора».
Радак приняла предварительные меры предосторожности, берясь за дело Сноудена. Он был уже в Москве, когда они впервые встретились. Сноуден недавно сбежал из Гонконга, надеясь оказаться на шаг впереди правительства США. Их представил друг другу Джулиан Ассанж, убежденный, что Сноудену потребуется любая помощь, какую он сможет получить. Вместе с Беном Визнером из Американского союза гражданских свобод, Радак продвигала прошения Сноудена об убежище, в то же время представляя его интересы в средствах массовой информации. В течение последующих нескольких месяцев, Сноуден делал заявления Европейскому парламенту, немецкому Бундестагу, на конференциях SXSW и TED. «Мне казалось очень важным дать всем понять, что он не ведет в России какой-то изолированный образ жизни, — говорит Радак. — Это также должно было показать, что Конгресс США не соблаговолил выслушать его».
Навестить Сноудена по-прежнему не так просто, хотя Радак проделала это уже дважды. Первый раз — в октябре прошлого года, с Дрейком и остальными. Группа вручила Сноудену премию Сэма Адамса, учрежденную бывшими сотрудниками ЦРУ «для вознаграждения работников службы разведки, которые продемонстрировали приверженность истине и честности вне зависимости от последствий». Для того чтобы просто попасть в Москву, потребовалась серьезная конспирация. Несколькими месяцами ранее самолет президента Боливии был вынужден приземлиться из-за подозрения, что на его борту Сноуден пытается нелегально покинуть страну. Кто-то из участников поездки опасался, что, узнай правительство, с кем они собираются встретиться, их задержали бы прямо в аэропорту. Радак запретила детям произносить дома слово «Москва» и говорить посторонним, что она вообще куда-то уезжает.
Как только группа благополучно прибыла в Москву, она сразу же попала под наблюдение российских спецслужб. «Выходя в холл отеля, мы неизменно встречали там одну и ту же женщину, которая нас снимала, — говорит она. — Все время чувствуешь, что за тобой следят». После возвращения в США, Радак, теперь уже публично связанной со Сноуденом, пришлось поволноваться о таком же контроле и дома. Поскольку правительство ломало голову над следующим ходом Сноудена, его адвокат стал очевидной мишенью для наблюдения. «Я очень стараюсь не быть параноиком, —говорит она. — Надеюсь, что на самом деле правительство не следит за мной, ведь я живу довольно обычной размеренной жизнью».
Она больше не приносит работу на дом, опасаясь поставить под угрозу семью, но в прошлом году по крайней мере один раз работа сама последовала за ней. Уходя утром из дома, Радак увидела стоящий на улице черный фургон. Она подошла к окну и спросила сидящих внутри мужчин, может ли чем-нибудь им помочь. Они ответили, что приехали к ее соседке, но не смогли даже назвать ее имени. «Они пытаются запугать меня, — говорит Радак. — И неважно, следят они за мной все время или нет; главное, что об этом не забываешь ни на секунду».
Радак выросла в окрестностях Вашингтона, округ Колумбия. В детстве она была «типичным первым ребенком, стремящемся во всем угодить родителям, послушным и получающим только отличные оценки». Она говорит, что уже тогда несправедливость не оставляла ее равнодушной, и она рано стала задумываться о работе, где могла бы решать, что хорошо, а что плохо.
В колледже ей поставили диагноз «рассеянный склероз», но это ее не остановило. («Физически я устаю от болезни, но мысленно я как brbrbrbr! — сказала она мне, изобразив что-то похожее на щебет птицы, накачанной кофеином».) Она перевелась из Брауна на юридический факультет Йельского университета, а потом, в 1995-м, поступила на программу повышенния квалификации министерства юстиции. «Я всегда хотела там работать, — говорит она. — Я думала, что правительство носит белую шляпу и в любом деле на стороне справедливости.»
Шесть лет спустя то же стремление к справедливости заставило ее уйти из министерства. В 2001 году ей позвонили из ФБР по делу Джона Уолкера Линда, американца, воевавшего на стороне талибов. В ФБР хотели узнать, можно ли на допросе применять к нему те же меры, что и к военнопленному гражданину вражеского государства. Дело осложнялось тем, что Линд — гражданин США. Его родители наняли в Сан-Франциско адвоката, чтобы тот представлял интересы их сына, но тот все еще находился в Афганистане, и на базу, где его держали под стражей, посетителей не допускали. Радак ответила, что можно провести предварительный допрос, однако без присутствия адвоката, все, что он скажет, не может быть использовано в суде. Его все равно допросили. Когда дело дошло до суда, генеральный прокурор Джон Эшкрофт добился, чтобы Линда судили за измену с возможностью приговора к смертной казни. Больше всего Радак потрясло, что правительство утверждало, что у Линда нет адвоката, и использовало против него в суде информацию, полученную на допросах.
В ходе судебного разбирательства правительство должно было предоставить всю корреспонденцию, связанную с допросом Линда, включая и консультативные письма Радак о ситуации с адвокатом. Но когда главный обвинитель показал ей дело, чтобы проверить наличие в нем всех материалов, Радак обнаружила, что большей части ее электронных писем там не хватает. Отсутствовали какие-либо сведения о разговорах с ней, а также о том, что министерство юстиции знало о наличии у Линда защитника. Единственное объяснение, которое пришло Радак в голову, заключалось в том, что кто-то намеренно скрыл ее письма, — а это серьезное преступление, которое при других обстоятельствах повлекло бы за собой увольнение прокурора. Прекрасно понимая ситуацию, Радак стала беспокоиться, что, продолжая борьбу, потеряет работу. В то же время болезнь не позволяла ей остаться без медицинской страховки, к тому же она как раз ждала второго ребенка.
И все-таки Радак чувствовала, что у нее нет выбора. «Мне невыносима была мысль, что кого-то могут убить, просто потому что я промолчала», — говорит она. Она отыскала недостающие электронные письма, отправила их своему начальству и уволилась из министерства юстиции. Несмотря на ее протест, министерство свою позицию не изменило. Тогда Радак попыталась передать электронную переписку непосредственно в суд, но теперь, уже не будучи работником министерства, она не могла сама включить письма в перечень вещественных доказательств.
Не имея других возможностей повлиять на ход дела, Радак позвонила корреспонденту Newsweek и отправила ему по факсу электронные письма, подтверждающие, что в министерстве знали о наличии у Линда адвоката. Эта история попала в заголовки газет, и несколько месяцев спустя с Линда сняли обвинения в терроризме, оставив только два формальных обвинения с максимальным наказанием в 20 лет лишения свободы. Но с завершением дела Линда неприятности Радак только начинались. «Я сказал ей: „они тебе отомстят“, — рассказывает Брюс Фейн, бывший в то время адвокатом Радак. — Им нужно кого-то растоптать, чтобы не подавать примера, иначе половина министерства будет поступать так же, как ты».
Он был прав. Главный инспектор минюста полагал, что Радак нарушила адвокатскую тайну, обнародовав юридические консультации, которые она давала ФБР. На нее завели дело. Тем временем Радак нашла новую работу — юристом по вопросам, связанным с доступным жильем. Но после того, как ее начальникам рассказали о ведущемся расследовании, фирма решила отправить ее в бессрочный отпуск. Радак вдруг превратилась в кандидата в невыездные, в аэропорту ее стали досматривать с особой тщательностью. Однажды ей позвонили из офиса и сказали, что ночью ее арестуют. Сообщение оказалось ложным, но спровоцировало приступ паники у Радак и обострение рассеянного склероза. Той же ночью у нее случился выкидыш. «Это ужасно, хотя в конце концов все и устроилось, — рассказывает Радак. — Но даже воспоминания об этом причиняют мне сильную боль».
Травму от расследования утечки информации трудно описать. Иногда она начинается со спецназа или обвинительного заключения, но чаще вежливый человек в костюме однажды просто говорит вам, что собирается отправить вас в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Правда, не сейчас. Может, даже и не в ближайшее время. Но на вас начинают давить. Вы говорите своей семье, что не сделали ничего плохого, но в вас начинают сомневаться. Правительство утверждает, что вы предатель; должна же быть для этого причина. Зачем так давить на вас, если вы не сделали ничего плохого? Вы теряете очередную работу, у вас заканчиваются деньги на юристов, на страховку. Суд все еще не начался, только расследования, показания, одно ходатайство за другим. Проходят годы. Бывало, Радак звонили клиенты на грани самоубийства. «Я говорю им, что нужно обратиться к психиатру, — говорит Радак. — И всегда убеждаюсь, что они получили необходимую помощь.»
Радак говорит, что ее семья прошла через худшее, хотя и знает, что не всем так повезло. После нескольких лет безработицы, последовавших за судом над Линдом, она устроилась на работу с Аланом Грейсоном — адвокатом из Флориды, который затем стал членом конгресса от демократов и представлял интересы военных подрядчиков во время слушаний по «Закону о фальсифицированных требованиях». Затем она перешла на свою нынешнеюю должность в «Проект о государственной ответственности», чтобы помогать другим пройти через те же испытания, через которые прошла она сама. «Мне не приходило в голову, что я информатор, пока [мой адвокат не рассказал мне об этом], — говорит Радак. — Очень часто такие прозрения происходит именно здесь, в „Проекте“». Почти сразу же она узнала многие из тщательно охраняемых секретов АНБ — когда заговорили сотрудники, отстраненные от работы после событий 11 сентября. Они были известны как группа Thinthread: четыре информатора, до Сноудена бывшие источником большей части секретных сведений, которые общественность узнала об АНБ. Все они искали убежища у Радак.
Самая ожесточенная общественная борьба развернулась вокруг самого высокопоставленного члена группы Thinthread, Томаса Дрейка. Работая в АНБ менеджером, Дрейк поставил под сомнение программу незаконной прослушки Trailblazer. Рапорт по этому вопросу он подал генеральному инспектору Пентагона всего через несколько месяцев после утечки, организованной Радак. Когда в 2005 году The New York Times опубликовала статью о незаконном прослушивании, отчет Дрейка стал для АНБ поводом рассматривать его в качестве потенциального информатора, и он стал главым подозреваемым в деле о сообщении репортеру секретных сведений. В ноябре 2007 года спецназ совершил налет на его дом, в ходе которого был обнаружен тайник с незасекреченными документами, ни один из которых, тем не менее, не был связан с утечкой информации в Times. Потребовалось несколько лет, чтобы найти повод возбудить против Дрейка дело, и в конце концов правительству это удалось. Некоторые из документов, найденных в квартире Дрейка, были все же объявлены содержащими государственную тайну, и в апреле 2010 года Дрейку предъявили обвинение в хранении секретных материалов.
«Все знакомые отвернулись от меня, — сказал мне Дрейк, когда в апреле мы встретились в баре отеля в „Бетесда“, штат Мэриленд. — Моей повседневной реальностью стала угроза оказаться в тюрьме, вне зависимости от того, что я сделал». К тому времени, когда Дрейку предъявили официальное обвинение, его сбережения уже давно закончились, и он был вынужден использовать как государственного защитника своего личного юриста. Прочитав передовицу, которую Радак написала о его деле в LA Times, он сразу же связался с ней. Они встретились в кафе и в тот же день подписали договор об оказании безвозмедных юридических услуг. «Мне невероятно повезло, — говорит Дрейк. — Она единственный человек, который действительно понимает, через что я прошел».
Когда в следующем году дело дошло до суда, обвинение против Дрейка развалилось. Радак успешно изложила дело так, что Дрейк выступал в нем как информатор, а это давало ему право на ряд правозащитных мер. В конце концов он был осужден за превышение санкционированного пользования правительственным компьютером — незначительное правонарушение, за которое не сажают в тюрьму. «Это была просто огромная победа, — рассказывает Дрейк. — Целых пять лет я провел в аду, и тринадцать месяцев из этих пяти лет Радак была моей главной защитницей».
Хотя Дрейк выиграл дело, в работе программы Trailblazer не изменилось ничего, а сам он больше никогда не получит работу в правительстве. Какой во всем этом смысл? Если спросить Дрейка, он вспомнит присягу, которую работники национальной безопасности приносят каждый раз, получая новую должность, и в которой клянутся охранять и защищать конституцию от «любых врагов, внешних и внутренних». «Я работал в правительстве, — говорит он. — Я четыре раза произносил эту клятву. И если она не имеет значения, то не имеет значения и Америка в целом».
Для Радак смысл борьбы проще. Все ее клиенты — аутсайдеры, нередко ради принципов рискующие свободой и безопасностью. Они приходят к ней со своими сомнениями, и она убеждает их, что они поступили правильно. Это непоколебимая приверженность правде помогает ей так хорошо выступать в дискуссиях и на телевидении. Для нее все дело только в том, правильно что-то или нет.
Через несколько недель после выступления в Джорджтауне Радак опаздывает на нашу встречу. Мы договорились побеседовать за ланчем, но в последнюю минуту выясняется, что она должна выступить в эфире Fox News. Это значит, что ей потребуется «превращение Супермена», для которого нужно захватить из офиса фиолетовую блузку и пиджак. Об остальном (макияже и выпрямлении волос) позаботится студия. «Медиатренеры говорили мне, что люди с прямыми волосами выглядят серьезней». Чтобы сэкономить время, парикмахер занялась только волосами, обрамляющими лицо, оставив на затылке кудри.
Сейчас конец мая, и до показа со Сноуденом на NBC осталось всего несколько дней, так что Радак уже готовится к очередной серии появлений на экране. По переписке со Сноуденом она примерно представляет, о чем пойдет речь, но увидит отснятый материал только во время эфира. Конечно, снова посыплются вопросы от экспертов, почему Сноуден до сих пор в России. Радак уже научилась отвечать им. «На планете осталось не так много стран, где он сейчас действительно может находиться в безопасности, — говорит она. — Германия. Может быть, Бразилия. Но, опять же, если говорить о непосредственной безопасности, сейчас Россия — лучшее для него место». Поскольку «Закон о шпионаже» не предусматривает снисхождения для информаторов, в США Сноуден, возможно, никогда не вернется.
Теперь Сноудену остается рассчитывать только на перемены в общественном мнении. Президент Обама встречает в штыки любую попытку причислить Сноудена к информатором, но другие общественные деятели заняли более мягкую позицию. В апреле Билл Клинтон назвал Сноудена «несовершенным посыльным», который открыл важную дискуссию. Сколько пройдет времени, прежде чем президент согласится с этим? Радак уверена, что справедливость восторжествует, что отношение правительства со временем изменится — но она знает, что это произойдет еще не скоро. «Я так и сказала Эду, мы не думаем, что все решится за один-два года. Может пройти и десять лет, прежде чем что-то поменяется. Потому что людям, черт побери, нужно успокоиться. А на это может потребоваться время».
на The Verge. Перевод Юлии Ефремовой.
Подписывайтесь на наш Telegram-канал, чтобы быть в курсе всех новостей и событий Рунета.
